Дан четвертый. Макири.

— Чоджи, а к нам папа приехал.

Новости пришли откуда их не ждали.

Чоджи, только что съевший рис с овощами, медленно поставил тарелку на стол со стуком. Вытерев рот тыльной стороной ладони, он посмотрел на Такеноске, которая, в свою очередь, смотрела на мужчину с неловкой улыбкой.

— С севера он, — продолжила девушка. — Нет, не из того севера, а из Карафуто, вот.

— Понял, — кивнул Чоджи и поднялся со столика. — Не боись, детка, сейчас все устроим. Что там нам предлагают?

— Просто я рассказывала о тебе все: и о твоих подвигах, и о свиданиях, и обо всем, и о том, и об этом, и даже подарки твои показывала — вот он и захотел увидеться с тобой лично.

Чоджи почесал подбородок, бросив взгляд в сторону, на задний двор. Там, на траву, уже упал первый лист. Осень скоро.

— Хорошо, приду, — кивнул Чоджи во второй раз и, поправив кимоно, направился к выходу из дома.

Такеноске же оттянула своего парня за рукав и пригрозила пальцем.

— Не так быстро. Соберём лучше гостинцы — надо же проявить уважение и угостить папку, да и нам самим же надо покушать.

Хлопнув себя по лбу, Чоджи достал откуда-то корзину, куда стал скидывать яблоки, бананы, апельсины, пирожные, и хотел было понести ее, как вдруг Такеноске взялась за ее ручку первая. Она приложила усилия и понесла лишь до входной двери.

— Не, это даже для меня как-то тяжеловато, — пробурчала девушка, тряся руками. — Чоджи, помоги, пожалуйста!

Чоджи закатал рукава и обеими руками взял корзину — а на лице пота будто и не выступало. Так пара и отправилась к отцу Такеноске.

* * *

Но сначала, они завернули к их участку. Там все так же, как всегда: Окуро и Мавару горланят всякие непристойные песни, а Удзаки им плясала под них. И не абы как, а лукаво улыбаясь и подергивая бедрами, как героиня какого-нибудь сомнительного дешёвого американского чтива, что обязательно для взрослых из-за наличия тех самых сцен близости, и обязательно про всяких моральных уродов вместо парней.

— Так, амёбы одноклеточные, — позвал свой отряд Чоджи, — к нам в город заявился отец Такеноске: меня к себе позвал. Кто хочет, пусть идет со мной, только дичь всякую чтоб не вытворяли!

Удзаки и Окуро с Мавару склонили головы в стороны, смотря на их командира как на идиота. Он же в прошлый раз, когда ловил преступника, сам только что провел по лицу кисточкой, что обмокнул в чай, и сказал: «Такая жара, что я аж всчаи́л». Потом, конечно, ему пришлось ходить к лекарю, чтобы исправить лицо, с которым случилось не пойми что из-за какого-то препарата, насыпанного в чай — благо хоть, в бинтах он лишь вечер проходил.

Такеноске же уточнила, пригрозив пальцем — больше, в сторону Удзаки:

— Мы имеем в виду, чтоб не было всяких непотребств, типа того, что мы только что сейчас увидели. Да и не только таких — ещё и чтоб без всяких сценок про проституток да всяких мужланов неотесанных, и прочий бред, какой можно во сне при высокой температуре увидеть. А то… лучше вам не знать, как папа отреагирует.

После этих слов, до троицы только сейчас дошло, что речь об отце Такеноске. У Удзаки задрожали колени, она упала перед Окуро на колени и вцепилась в его кимоно.

— Ох, что же с нами будет-то!?.. О-окуро, спаси меня, прошу.

— А… э… от чего, Удзаки?.. — переспросил Окуро, сам испугавшийся.

— Разве не понимаешь?.. Я боюсь отца госпожи Могики. Он же, видать, такое чудовище, что рыкнет раз — и от нашего Чоджи и мокрого места не останется!..

Тут у самого Окуро будто сердце в пятки ушло. Он медленно потер затылок, думая, как же не показывать Удзаки свой страх перед тем обещанным «чудовищем». Мавару же снял с Окуро кимоно, сложил и сел на него, скрестив ноги. И достал из ножен свой короткий меч…

— «Отчего же так? Над моею жалкой жизнью сакуре плакать придется…»

— Мавару, копать-хоронить твою налево, ты что делаешь!? — крикнул Чоджи, бросив корзину в руки Окуро и оттянув меч из рук Мавару.

— Кстати говоря, позорный стишок, — без зазрения совести добавила Такеноске, поставив руку так, будто пригрозив ему дать щелбан. Мавару тут же отпихнул ее руку, фыркнув про себя: «Женщина…»

Недовольный возглас «Женщина…» от Мавару Дзиробэя. Подразумевается обычно как сокращение от «Ох, уж эти женщины… покоя нам, мужчинам, не дают», — это одна из причин почему у Мавару до сих пор нет девушки.

— Не бойся ты так, — сказал вдруг Чоджи и похлопал Окуро по плечу. — Все хорошо пройдет, все пучком. Говорить буду я.

Окуро лишь нервно сглотнул и отвел взгляд. Удзаки же более открыто засомневалась:

— Ну, господин Хананакадзима… Этот… эта Такеноске… ты же знаешь, что она… ну…

— Вообще-то это грубо сейчас было, — нахмурилась Такеноске.

— Да я о том, что… — Удзаки щелкнула пальцами, пытаясь вспомнить, что хотела сказать. — Ну, он же из Карафуто?.. Так там, говорят, медведей тьма тьмущая. Да и люди такие… высоченные, что даже выше господина Хананакадзимы будут.

— Спокойно, Удзаки, — махнул рукой Чоджи и позвал всех с собой.

Такеноске же схватила за руку запаниковавшую Удзаки и повела за собой. Мавару замялся, но тоже поднялся и пошел за командой.

Команда, наконец, пришла в движение. Путь до постоялого двора был недолгим, но наполненным для Удзаки и Окуро мучительными предчувствиями, для Мавару — расчётами, сколько саке можно выпить, не упав лицом в горшок, а для Чоджи и Такеноске — лёгким, но ощутимым напряжением.

«Плывущий карп» оказался уютным заведением с низкими столами и видом на воду. И прежде, чем они вошли, из-за ширмы донёсся низкий, грудной голос, напоминавший перекатывание валунов по морской гальке:

— …Ну, вот я и говорю: «Исопо, смотри, мужиков не приноси с собой после путешествия-то!» А она мне такая: «Ха! Больно надо мне тебя с кем знакомить. А то вдруг ты убежишь?..»

— Что за сплетни?

За низким столом, опираясь на локоть, сидел мужчина. Не такой великан, как рисовало воображение Удзаки, но широкий и крепкий, с загорелым лицом, прорезанным сетью морщин от солнца и ветра, и обрамленным бородой. Его волосы, черные и густые, шли до плеч водопадом, а взгляд тёмных глаз был острым и оценивающим. Он был одет в простое, но практичное синее кимоно. Рядом стояла почти пустая бутылка саке и чашка.

Услышав оклик Чоджи, мужчина обернулся. Перед ним было два примерно таких же молодца — собственно, Чоджи в красном кимоно, Окуро в синем, — девушка в фиолетовом кимоно с коричневыми волосами, завязанными в длинный хвост, и коротышка с зеленой самурайской прической. Но как только он нашел взглядом свою дочь, так он сразу поднялся и еще громче засмеялся. Еще радостнее.

— О-ох, Такеноске моя пришла! Ну, дочка, как ты там? Вижу, уже вымахала сильно.

— Да пап!.. — неловко засмеялась Такеноске, пытаясь увернуться от щекотки отца. Наконец отойдя, она спряталась за Чоджи и сказала: — Все, все, хорош. Я гостей привела.

Отец Такеноске, до объявления о гостях щекотавший свою дочь, наконец обратил на отряд внимание. Сузив глаза, он указал на Окуро, который в свою очередь засмотрелся на бутылку сакэ, что лежала на столе. Увы и ах, Окуро — пустая она, так что не побыть тебе гордым алкашом.

— Это тот, кто в небрежно надетом кимоно, угадал?

Такеноске с таких слов чуть на пол не грохнулась. Схватилась за Чоджи, да чуть не повалила и его на себя.

— Блин, да нет же! — фыркнула девушка и вытолкнула Чоджи вперед. — А ты чего столбом стоишь? Ты давай тоже говори! Тоже мне, обозвался груздем…

Чоджи бросил извинение Такеноске и повернулся к тому мужчине. Он поставил корзину, сделал почтительный, но не раболепный поклон. Потом… он поднял руки над головой, медленно, как птица, готовая свободно пролететь над городом. Так он простоял секунду — перед тем, как резко развести руки в стороны, самому прыгнуть и повертеться как волчок в воздухе, чтобы потом приземлиться на пол, подставив руки перед лицом, будто прикрываясь от чего бы то ни было.

— Хананакадзима Чоджи, — представился он с улыбкой до ушей, — к Вашим услугам. Очень рад знакомству, господин Могики.

Отец Такеноске же лишь кивнул, не найдя, что и сказать. Он оглянулся во стороны, потом протянул свою руку парню.

— Э-э… можно просто Макири.

Чоджи встал как нормальный человек и как ни в чем не бывало взял руку Макири, чтобы пожать. Глуповатая улыбка, обнажающая его клыки, не сползала с его лица. Так он и представил своих соратников:

— А там — оболтусы мои. Тот, что в синем — Утагава Окуро, из Юри-Итимондзи, что севернее нашего Барамона. Тот, что с ярко-зелеными как огурцы волосами — наш недосамурай Мавару Дзиробэй, такой вредина. А девица в фиолетовом кимоно — Удзаки, секретарь наш.

— Д-добрейшего Вам здравия, господин Могики Макири… — поклонилась перед отцом Такеноске опомнившаяся Удзаки. Сама Такеноске тихо хихикнула, прикрыв рот рукавом.

Макири окинул взглядом пришедший к нему вместе с дочкой отряд, потом просвистел про себя что-то. Потом, он взял чашку и сказал:

— Это… может, выпьем, Хананакадзима? У меня там и закуски есть…

— А, так мы тоже принесли с собой чего! — сказала Такеноске. Чоджи же достал корзину и выложил все вкусности на стол.

* * *

На столе образовалось настоящее пиршество: яблоки, бананы, апельсины, пирожные, солёные креветки, рис, овощи, пара бутылок приличного саке (припасённых Чоджи на крайний случай). Удзаки, немного придя в себя, тихо принялась расставлять всё, стараясь делать это как можно изящнее — что, учитывая её дрожащие руки, выглядело как попытка танцевать с фарфором. Окуро не сводил глаз с бутылок, но боязнь прогневать отца Такеноске явно перевешивала жажду.

Мавару, уже успевший занять место у стола, с видом знатока потыкал палочками в одно из пирожных.

— Хм. Не самое плохое, что я видел. Хотя лично я предпочитаю моти с красной фасолью. Но и так сойдёт.

Макири проигнорировал его комментарий, его внимание было приковано к Чоджи. Он налил две чашки саке, одну протянул гостю.

— Ну, Хананакадзима, за знакомство. И за то, что мою дочь не бросил на произвол судьбы, а взял в свою… своеобразную команду.

Чоджи принял чашку, кивнул, и они выпили залпом. Глоток был жгучим и пряным.

— Она сама себя никому в обиду не даст, — сказал Чоджи, ставя чашку. — Чаще это она меня выручает. Ума и смекалки ей не занимать.

Такеноске же покрылась легким румянцем, услышав эти слова. Она взяла со стола пирожное и сделала укус. Сладкое, с кремом и вареньем — оно понравилось девушке, что та предложила его Чоджи, но тот вежливо отказался. На что в ответ Такеноске пожала плечами и съела пирожное целиком.

— Кстати, — сказала она же своему отцу, взяв уже яблоко в руки, — а ты знал, как прошло последнее дело Чоджи моего? Которое до твоего прихода мы распутывали.

Макири изумленно поднял брови, повернулся к Чоджи и, подняв чашку, дал ему добро все рассказать:

— Давай, женишок, что там за дело?

— А, пустяк, — отмахнулся Чоджи. — Там просто какой-то псих ненормальный несся с мечом и что-то рычал нечленораздельное.

— А разве он не посылал нам всякого рода проклятья? — перебила его Такеноске, имея в виду то, что преступник сильно сквернословил.

— И это тоже. Так вот, я ему такой: «Тихо, собака! Что ты творишь?» А он мне: «Заткнись! На колбасу порежу, да продам моим браткам в Аравию!» Ну, Окуро его и вызвал на бой, да меч у него сломался напополам.

Окуро тихо взвыл, будто оплакивая его верный клинок. Удзаки же подсела к нему и погладила по щеке.

Чоджи продолжил свой рассказ:

— Тогда я подумал: «Ничего уже не попишешь» — и уже я с ним сразился.

Настала уже очередь Окуро перебить Чоджи, хоть и шмыгнув носом:

— Т-точно ли «Ничего уже не попишешь», Чоджи?.. Правильно же «Ничего уже не пописаешь»…

Это неверно, Окуро.

— Да даже не просто сразился, пап, — теперь уже Такеноске стала хвастаться. — И даже не один: я каким-то образом взяла у этого араба саблю и…

— И отрубила ему голову? — догадался Макири. — Вот это ты дикарка — вся в отца!

— Не, я продала эту штуку, — мотнула девушка головой. — Потом, может, куплю себе чего на вырученные деньги… Чоджи же стал горло драть под какие-то песни на выдуманном языке, похожем на арабский — или на каком этот араб говорил?.. — и плясать так резво и бодро, что к нему подключились и Окуро с Удзаки. Дзиробэй же, подлец, отпихнул Чоджи, мол, не дает он с Окуро очередную сцену прорепетировать про «великие и ужасные злоключения»… этого, как его?..

Мавару что-то прокряхтел и сплюнул на землю.

— Великие боевые хроники Сабурадзанэ Намарэдабуцу! Тупая.

Под оглушающий звук гонга, Мавару получил по лицу тазиком. Он упал на пол, что-то прокряхтев. Макири же фыркнул: «Задолбал».

— …Так вот, — продолжила Такеноске, как будто ничего не произошло, — Чоджи после плясок сел на землю, скрестил ноги, скрестил и руки, потом сказал…

Чоджи же повторил все точно так же, как описала Такеноске. Потом, скорчив голос примерно такого же араба, но менее агрессивного, воскликнул:

— Эу, братишка, так не пойдет! Нападать так на беззащитных людей, материть их да разносить все на своем пути — не халяльно, брат. Даже твоя палка-копалка та, которая эта — ну, вай, что это такое?.. Позор это, мужик! Стыд и позор! Не будет тебе Саири-брат — или кто там у вас главный наверху? — рад, не будет, вай!

— Вот, он даже это наизусть запомнил, — кивнула Чоджи девушка. Ее лицо светилось от гордости ее женихом.

Удзаки же достала записную книжку и вслух зачитала свои записи:

«Преступник ошеломлен умением Хананакадзимы копировать его повадки, что он даже упал на колени и стал молиться неизвестному богу. Потом он ровно десять раз просил у Хананакадзимы прощения. Причем все также стоя на коленях.

Могики Такеноске же заработала с сабли, которую она вернула, щедрое вознаграждение: примерно тысячу йен.

Удзаки».

Макири все услышал и медленно кивнул. Оказывается, его дочка — еще какой герой, каких свет не выдавил!

— Не пропадать же тебе, Такеноске, с таким смельчаком! — объявил он громко и весело, подняв опять чашку. — Да и ты сама не побоялась вместе с ним пойти на преступника. Сразу видно, совета вам да любви еще на сто поколений будет хватать!

Чоджи же внес свою лепту с небольшими нотками сомнения. Он поднял руку и сказал:

— Это да, только у меня на вечер все лицо из-за того чая, в котором не пойми что намешали, было обсыпано какими-то синими, зелеными и вообще розовыми пятнами. Мавару залился смехом с такого вида, и такой: «И как такое цветастое чмо на люди пойдет-то?»

— А чё? — пожал плечами Мавару. — Он правда как чмо выглядел! Да и сейчас ничего не поменя…

— Заткнись, блевоглот!!! — крикнула Такеноске, ударив кулаком по столу.

Мавару после этого сидел тише воды, ниже травы.

— Но он быстро поправился, — сказала Такеноске, как будто она на Мавару не кричала.

Макири в это время выпил чашку сакэ и предложил Чоджи еще подлить. Тот мотнул рукой, на что он пожал плечами, оставил бутылку и взял морковку. Стал ею хрустеть, и приговаривал:

— Все-таки моркву надо кушать. Чаще.

Чоджи же предложил Такеноске сдобрить пирожное сливами. Та с радостью согласилась.

Наконец, спустя пару минут мирной трапезы, Макири спросил нашего героя:

— Однако, эти приемы у вас там законом одобрены? Как они там?..

Чоджи оторвался на время от пирожного.

— Вы про секси-коммандо мое?

— …Что за коммандо?

— Ну, это те самые приемчики, которые я напридумал, — стал объяснять Чоджи, — чтоб поимка гадов всяких была интереснее.

Удзаки, чудом набравшись уверенности, добавила, подняв указательный палец:

— Между прочим, они еще очень давно появились. В период Муромати, когда умер сёгун Ёсимоти или кто бы там еще ни был, и люди гадали, выберут ли следующего сёгуна жеребьевкой или нет.

Все тихо посмеялись. Макири же было мало этого объяснения, и он сказал:

— Чоджи, а попробуй-ка ты продемонстрировать это дело?

Чоджи кивнул, но махнул рукой пару раз.

— Сейчас, сначала я дорасскажу. Так вот, шутка в том, что этот разговор с арабом, который «Не надо на людей за просто так бросаться, братишка» — это и был один из приемов секси-коммандо.

— А, то есть, это и была такая атака?..

— Не совсем, — мотнула головой уже Такеноске. — Это не прям атака, как ее обычно понимают.

— Верно, — подтвердил Чоджи. — Макири, в двух словах: секси-коммандо — это когда ты думаешь не о том, как отбить меч из рук соперника или каким ударом его разбить. Секси-коммандо — это когда ты думаешь, как заставить соперника забыть, зачем он вообще свой меч доставал.

Макири дал понять, что до него теперь дошло, что из себя в целом представляет эта невероятная техника. Но увидеть ее вживую он все равно захотел:

— Все равно покажи!

— А мое приветствие? — с хитрой улыбкой пригрозил Чоджи пальчиком. — Это, между прочим, тоже было своего рода секси-коммандо.

— А мне пофиг.

— Ну, как хочешь, — выдохнул он наконец и поднялся из-за стола. — Только чур не при еде, а то раздавим все.

* * *

Чоджи и Макири стояли друг напротив друга под окном забегаловки. Макири похрустел шеей, чтобы показать серьезность его намерений, Чоджи же стоял максимально расслабленно. Из окна на них смотрели Окуро, Удзаки и Мавару: из них только последний поглядывал на чашку недопитого сакэ. Хотя… нет, и Окуро тоже.

— Смотрите! И трепещите, — воскликнул Чоджи и резко поднял руки вверх. Потом он медленно их опустил, снял с себя широкие штаны — и показал набедренную повязку. С нарисованным спереди распустившимся бутоном розы. — Сам нарисовал.

Окуро, Удзаки и Мавару повалились на пол, что даже на улице было слышно. Макири, не обратив на них внимания, спросил:

— Это всё?..

— Технически да, — кивнул Чоджи. — «Печаль Элизы» называется прием. Это когда из штанов что-то выпускаешь, но только голубей или мышей, а не то, что…

— Я понял, — намеренно откашлявшись, перебил Макири.

— А дальше будет больно! — резко сказал Чоджи, покрутился в воздухе и треснул ногой Макири по голове. — Добивающий прием «Love me do»!

Такеноске невовремя вышла из «Плывущего карпа». Она увидела, как на земле лежит поверженный отец, и как Чоджи надевает штаны обратно. Удзаки было подумала, что девушка в слезах убежит, крича, что они больше не пара. Окуро и Мавару же до сих пор думали о невыпитом сакэ.

Но максимум, что сделала Такеноске — это пожала плечи и выдохнула:

— Ничего личного, пап. Сам просил атаку показать, гад.

— Понял, виноват, — хихикнул Макири. И поднялся с земли, оттряхнув с кимоно пыль и грязь. — Вернемся к трапезе?

Чоджи и Такеноске кивнули и с радостью, держась за руки, последовали за ним.

* * *

— …Вот так я и стал на весь остров известен, — стал Макири рассказывать истории уже из его жизни. — Все радовались, аплодировали. И рыбину ту мы съели за неделю. Именно на последний день я познакомился с Исопо.

— И так появилась я, — закончила за отца Такеноске, улыбаясь во все зубы.

Чоджи кивнул, дожевывая еще какое-то лакомство. Ему-то было интересно это все послушать, как ни странно — чего не скажешь об уже уснувших Окуро, Удзаки и Мавару.

— Все хотел спросить, — наконец заговорил Чоджи, подняв руку, — а почему у твоей дочки имя звучит по-мужски? Типа, я слышал только у парней имена с таким окончанием.

Макири доел яблоко и положил огрызок в пустую чашку для сакэ со словами «Потом все это выброшу». Услышав вопрос Чоджи, он ответил, скрестив руки с важным видом:

— А, так я сына ждал.

— И изначально вы его с госпожой Исопо хотели именно так назвать?

— Верно. Но родилась девочка… Вот я и подумал, мол, зачем добру пропадать? И теперь зовут так мою доченьку: Такеноске.

«Представляю, как на это реагировали ее сверстники и учителя…» — подумал Чоджи.

— И нет, — добавила Такеноске, — надо мной, к счастью, в школе никто не смеялся. Остальных, вон, вообще звали то Нусэру, то Масай, то вообще Мидоро — «красивая грязь». И причем все девочки! Да и мне самой имя Такеноске нравится.

Чоджи медленно кивнул. Поправив красный бант, который он завязал девушке на голову, он не стал возражать:

— Да и я ничего плохого о твоем имени не говорил. Наоборот, мне нравится такая, скажем так, уникальность в тебе — что подчеркивает и твое имя. Оно хорошее.

Такеноске покраснела и прижалась к ее жениху. Тот же обвил руки вокруг нее и поцеловал в макушку. Макири достал платок из-за пазухи и вытер навернувшиеся на глаза слезы.

— Так… — сказал он же. — А если вдруг тебя просят поправить имя, то как мы тебя назовем?..

Такеноске открыла глаза и без лишних раздумий ответила:

— Этигоя!

В ответ, что Чоджи, что Макири — упали на пол с грохотом.

* * *

В итоге, все-таки, в день свадьбы все сошлись во мнении дать ей официальное имя Тамаюра-но мия. Такеноске же была не против. Макири же не мог определиться, смеяться ли ему или плакать.

Так и живем.